Безумству храбрых поем мы песню: "Коляда-театр" на фестивале "Горький+"
Пятый фестиваль "Горький+", созданный при участии Евгения Миронова, вновь собрал спектакли из разных городов и стран. В его афише были представлены театральные коллективы Екатеринбурга, Новосибирска, Нижнего Новгорода, Казани, Минска и Стамбула. Интерес публики оказался настолько высоким, что организаторам пришлось организовать три волны регистрации. Каждый новый набор мест исчезал практически мгновенно, а ближе к началу фестиваля зрители уже активно искали возможность попасть на самые востребованные постановки.
В театральной среде обсуждали даже необычные варианты обмена билетами. Например, несколько мест на разные спектакли предлагали поменять на два билета на "Великолепного пингвина". Такая ситуация лучше любых официальных оценок показывала: зрители стремились попасть на фестиваль любой ценой.
Особенно ждали московские поклонники "Коляда-театра". Екатеринбургская труппа на протяжении шестнадцати лет приезжала в столицу с январскими гастролями в театральный центр "На Страстном". В 2025 и 2026 годах эта традиция прервалась, поэтому появление коллектива на фестивале стало долгожданным возвращением. В программе был заявлен "Тарас Бульба", а перед спектаклем зрители могли посетить лекцию о творчестве Николая Коляды.
Постановка "Тараса Бульбы" давно считается одной из самых любимых работ театра. Впрочем, поклонники режиссера наверняка уточнили бы: у Коляды практически нет спектаклей, оставляющих публику равнодушной. Его сценический язык либо захватывает целиком, либо вызывает резкое неприятие. После окончания спектакля из зала то и дело доносилось: "Это настоящий эпос!"
Коляда инсценировал повесть Гоголя и превратил ее в масштабное театральное полотно, сохранив при этом узнаваемую эстетику своей труппы. На сцене появляются яркие пледы, выполняющие роль занавесов, фиолетовые шапки, огромные шаровары, поварешки, накладные казацкие усы. Казацкие кони обозначены забавными табуретками, трубы обмотаны лентами и веревками, а бурные пляски сопровождаются громкой музыкой. Молодые актеры выходят почти полуобнаженными, демонстрируя физическую силу и необузданную энергию.
Поначалу может показаться, что перед зрителем балаган, намеренно грубая игра или красочный китч. Однако именно в этом и заключается особенность спектакля: внешняя театральная условность не отменяет серьезности происходящего. Напротив, она помогает создать особую дистанцию, благодаря которой трагические события воспринимаются острее.
Громкие сцены неожиданно сменяются эпизодами почти полной тишины. После стремительных танцев, криков и телесной экспрессии зритель оказывается в пространстве внутреннего напряжения. Так возникают главные эмоциональные вершины спектакля: монолог матери, воспоминания братьев о детстве, многоголосый рассказ о степи, встреча Тараса с Андрием. В эти минуты карнавальная стихия отступает, а на первый план выходит театр как способ говорить о боли, вине, любви и смерти.
Образ Тараса Бульбы, которого играет Антон Макушин, тоже проходит заметную трансформацию. Вначале герой напоминает самоуверенного человека из лихих девяностых - резкого, властного, привыкшего подавлять окружающих. Но постепенно за внешней грубостью открывается другая фигура: сдержанная, почти молчаливая, однако обладающая огромной внутренней силой. Чем меньше Тарас говорит, тем ощутимее становится его присутствие.
Спектакль выстраивает мир на жестком противопоставлении мужского и женского начал. Казацкая среда живет понятиями силы, товарищества, веры, риска и воинской чести. Здесь ценится способность действовать, идти до конца и утверждать себя через борьбу. Но та же энергия легко превращается в агрессию, бездумное подчинение приказу и жестокость толпы.
Женские персонажи существуют в совершенно иной реальности. Их удел - рожать, растить детей, ждать и хоронить. Жены и матери практически лишены возможности влиять на решения мужчин, хотя именно им приходится расплачиваться за последствия чужой отваги. Их сцены наполнены тревогой, беспомощностью и горечью перед будущим, которое невозможно изменить.
Такое противопоставление нельзя свести только к разговору о гендерных ролях. Женский мир в спектакле связан с сохранением жизни, а мужской - с ее постоянным испытанием. Женщины пытаются удержать привычный порядок, мужчины стремятся его разрушить и заново выстроить через подвиг, насилие или риск. Для одних смысл заключается в том, чтобы выжить, для других - в том, чтобы доказать собственную значимость.
Особенно выразительно это противостояние звучит в музыке и пластике. Мужская речь сопровождается резкими выкриками, гиканьем, почти звериным рыком. В ответ звучат тихие, жалобные женские интонации. Такое сочетание создает не просто звуковой контраст, а ощущение столкновения двух несовместимых способов существования.
При этом режиссер не идеализирует ни одну сторону. Казачья удаль показана одновременно как красота и как опасная стихия. Храбрость может обернуться безрассудством, верность идее - фанатизмом, а стремление к подвигу - неспособностью увидеть живого человека рядом. Мужчины способны на героические поступки, но столь же быстро становятся жестокой массой, если ими начинает управлять агрессия.
Общим для мужчин и женщин остается молитва. В ней герои оказываются равны перед страхом, виной и неизбежностью смерти. Один из самых точных сценических жестов связан именно с переживанием стыда перед святыней. Религиозность здесь не выглядит декоративной: она становится внутренним испытанием, попыткой понять, можно ли оправдать совершенное верой, долгом или принадлежностью к общему делу.
Над сценой размещен огромный образ Николая Угодника. Он словно наблюдает за происходящим и превращается в безмолвного свидетеля человеческих поступков. Его присутствие не дает зрителю окончательно принять чью-либо сторону. В спектакле нет простого ответа на вопрос, кто прав - Тарас, Андрий, казаки, женщины или те, кто пытается сохранить жизнь.
Женская песня, появляющаяся рядом с воинскими мотивами, усиливает эту неопределенность. Она звучит как голос тех, кого история обычно оставляет за пределами героического повествования. Пока мужчины говорят о славе, вере и товариществе, женщины напоминают о цене этих высоких слов.
Именно поэтому "Тарас Бульба" в версии "Коляда-театра" не сводится к пересказу гоголевского сюжета. Это спектакль о механизме формирования коллективной ярости, о привлекательности силы и о том, как легко героический образ превращается в оправдание насилия. Режиссер сохраняет масштаб эпоса, но наполняет его современными тревогами.
Сценическая условность помогает показать, что любой исторический миф создается людьми. Табуретка становится конем, лоскут - частью костюма, бытовой предмет - знаком воинского мира. Все это напоминает: перед нами не реконструкция прошлого, а размышление о том, как культура превращает жестокость в легенду.
Постановка рассчитана не на спокойное созерцание. Она требует от зрителя готовности к избыточности, громкости и намеренной театральной грубости. Но за этой внешней необузданностью скрывается точная драматургическая конструкция: шум постепенно уступает место молчанию, комизм - трагедии, а эффектная форма - вопросу о цене человеческой свободы.
В финале остается не столько образ победителей или побежденных, сколько ощущение масштабной катастрофы. Каждый герой действует в соответствии со своей правдой, однако столкновение этих правд не приводит к примирению. Перед лицом войны личные чувства оказываются бессильны, а коллективные идеи требуют все новых жертв.
"Тарас Бульба" в исполнении "Коляда-театра" - спектакль противоречивый, резкий и намеренно неудобный. Он может восхитить зрителя своей энергией и одновременно оттолкнуть жесткостью. Но равнодушным к нему остаться трудно. Именно в этом и заключается его главная сила: постановка не предлагает готовых выводов, а заставляет самостоятельно решить, где заканчивается храбрость и начинается безумие.
