"Коля Красоткин": спектакль о детстве, которое не отпускает
На Малой сцене МХТ имени А. П. Чехова состоялась премьера спектакля "Коля Красоткин". Постановку по мотивам главы "Мальчики" из романа Фёдора Достоевского "Братья Карамазовы" осуществил режиссёр Максим Меламедов. Определение жанра - "ода детству" - здесь звучит вполне точно: спектакль посвящён не столько последовательному пересказу литературного сюжета, сколько попытке вернуть зрителя в особое состояние детских лет.
Меламедов не скрывает, что обращался к опыту Сергея Женовача, поставившего "Мальчиков" в 2005 году для открытия "Студии театрального искусства". В той постановке играли выпускники, почти ровесники своих героев. Новый спектакль не повторяет прежнюю работу, а вступает с ней в своеобразный диалог. Это уже взгляд взрослых людей, которые пытаются вспомнить, какими были их детские страхи, обиды, игры и представления о справедливости.
В центре спектакля - четырнадцатилетний Коля Красоткин в исполнении Дениса Парамонова. Он умён, самолюбив и болезненно принципиален. Коля стремится казаться сильнее окружающих, не терпит жалости и воспринимает малейшую уступку как поражение. Для него признать слабость почти страшнее, чем столкнуться с опасностью. В этом образе легко узнать подростка, который проверяет на прочность взрослых, друзей и саму жизнь.
Однако Коля не остаётся прежним. Постепенно его категоричность начинает уступать место сочувствию. Герой понимает: за внешней бравадой других людей тоже скрываются боль, страх и растерянность. Иногда искреннее прощение оказывается важнее гордой позы, а простая забота - убедительнее любых громких слов.
Сценическое пространство, созданное художницей Юлианой Лайковой, напоминает заснеженный двор. Его формируют крестообразные телеграфные столбы, снег и почти монохромная среда. Этот образ работает сразу в нескольких направлениях: двор становится местом детских игр, территорией испытаний и одновременно пространством памяти. Здесь легко представить и шумную ватагу, и одинокого ребёнка, который наблюдает за происходящим со стороны.
Некоторые символы намеренно подчеркнуты. Особенно заметны маленькие столбы-кресты, которые несут матери. В такой прямолинейности есть риск избыточного объяснения, но одновременно она подчёркивает тяжесть взрослого мира, незаметно присутствующего за детскими шалостями.
Костюмы также построены на обобщении. У детей - короткие штанишки, серые "лапчатые" колготки и вещи, которые совершенно не подходят для зимы. Наряды намеренно театральны: киверы, треуголки, лётный шлем, погоны, позументы, массивные шарфы. Эти детали напоминают о детской привычке превращать обычный двор в поле битвы, корабль, крепость или военный штаб. На кивере Красоткина закреплена небольшая эмблема в форме летящей чайки - трогательная и немного неожиданная деталь.
Образы матерей отсылают уже не к XIX столетию, а к узнаваемой советской повседневности. В них угадываются послевоенные женщины и мамы 1970-х годов в тёплых мохнатых шапках. Они заботятся о детях, ругают их, зовут домой, чинят одежду и одновременно пытаются защитить от мира, который далеко не всегда бывает добрым.
Особняком стоят Лиза и Алёша Карамазов. Анна Затеева и Александр Поршин создают очень светлую пару. Их чувства выглядят наивными, чистыми и почти невесомыми - такими же белыми и хрупкими, как снег вокруг. На фоне детских конфликтов и взрослых тревог эта любовь становится островком доверия.
В спектакле есть всего несколько ярких цветовых акцентов. Красный пластиковый конь на колёсиках и леденцы на палочках резко выделяются среди серо-белого оформления. Эти предметы напоминают: детство - не только время боли и одиночества, но и мир простых радостей, где игрушка или сладость могут обрести почти магическое значение.
Постановка развивается скорее через настроение, чем через стремительное действие. Сюжет здесь отступает на второй план, уступая место воспоминаниям. Зрителю предлагают не столько следить за фабулой, сколько узнавать собственное прошлое в отдельных ощущениях: запахе печки, вкусе вишнёвого варенья, зимнем дворе, родительском голосе, зовущем обедать.
У каждого эти ассоциации возникают по-своему. Для кого-то детство связано со спиной отца, склонённого над работой, и дымом сигареты. Для кого-то - с тесной кухней, старым ковром, снегом, который приносили с улицы на обуви, или с бесконечным ожиданием возвращения близкого человека. Воспоминание постепенно стирает конкретные обстоятельства, но сохраняет главное - эмоциональный след.
В этом спектакль близок к зыбкой, почти сновидческой интонации анимационного фильма "Сказка сказок" Юрия Норштейна. Там прошлое также возникает не как точная хроника, а как череда образов, обрывков и интонаций. Оно постоянно меняется, но именно поэтому кажется особенно правдивым.
"Коля Красоткин" обращается к зрителю с непростым вопросом: что стало с тем ребёнком, которым мы когда-то были? Сохранили ли мы данные себе обещания? Не слишком ли быстро отказались от способности удивляться, дружить без расчёта и воспринимать справедливость как личное дело?
Спектакль важен и тем, что не идеализирует детство. В нём есть жестокость, насмешки, желание объединиться против слабого, стремление самоутвердиться за чужой счёт. Дети здесь не маленькие ангелы, а люди, которые только учатся понимать последствия своих поступков.
Одновременно постановка показывает, что взросление начинается не с внешней независимости. Настоящий перелом происходит тогда, когда человек впервые замечает чужую боль и отказывается использовать её против другого. Для Коли это становится важнее способности выиграть спор или сохранить репутацию самого сильного.
Продолжительность спектакля - один час пятьдесят минут без антракта. Малая сцена обеспечивает хороший обзор практически с любого места, поэтому зритель может следить не только за общими мизансценами, но и за реакциями актёров, паузами и мелкими деталями.
"Коля Красоткин" стоит воспринимать не как буквальную инсценировку Достоевского, а как самостоятельное театральное высказывание о памяти. Его главная ценность - в способности вызвать личный отклик. После финала можно выйти из зала с ощущением, что вместе со снегом, детскими голосами и забытыми игрушками на короткое время вернулся собственный внутренний ребёнок. И тогда неизбежно возникает другой вопрос: смогли ли мы стать для него теми взрослыми, какими когда-то обещали быть?
